Русская деревня в изображении Астафьева

Во многих произведениях русской литературы присутствует реальность и фантастика.

Я хочу рассказать как в одном из рассказов Виктора Астафьева «Царь-рыба» совмещается реальное и фантастическое, что человек никогда не веривший ни в бога, ни в приметы, уже через несколько минут начал во всём каяться и винить себя за то, что никогда не верил ни в бога, ни в чёрта. Как человек живёт своей жизнью, тихо спокойно, вроде бы ни кому не причиняя зла, а случается что-нибудь и человек меняется на глазах, у него вдруг появляются грехи, за которые он так и не расплатился. Так вот и в этом рассказе тема такова. То, что всегда было реальным, вдруг становится фантастическим.

В одном посёлке жил мужик Игнатьич, и ко всем относился с долей снисходительности и превосходства. Он всегда был самым чистым, помогал людям и не жадничал при дележе добычи. Еще он был очень хороший рыбак, люди даже думали, что он знает такое слово, которым можно приворожить рыбу. Но однажды он вышел на рыбалку, завис на самоловах. С двух первых самоловов Игнатьич снял много рыбы и поплыл на третий. И там поймал большую рыбу. Он её увидел и опешил: «Чёрный, ласково отблёскивающий сутунок во вкось, не заподлицо, обрубленными сучьями; крутые бока, решительно означенные остриями плащей, будто от жабр до хвоста рыбина опоясана цепью бензопилы. Кожа, которую обминало водой, щекотало нитями струй, прядущихся по плащам и сливающихся далеко за круто изогнутым хвостом, лишь на вид мокра и гладка, на самом же деле ровно бы в толчёном стекле, смешанном с дресвою.

Что-то редкостное, первобытное было не только в величине рыбы, но и в формах её тела, от мягких, безжилых, как бы червячих усов, висячих над ровно состригнутой внизу головой, до перепончатого, крылатого хвоста – на доисторического ящера походила рыбина».

Уже это вызывало у Игнатьича страх, она показалась ему зловещей, хотя он и ждал эту рыбу всю свою жизнь, но её надо было отпустить, как говорил его дед, а в Инокентьиче наоборот проснулось неведомое ему чувство жадности. Он знал, что ему не справиться одному с такой рыбиной «но жадность победила» - с презрением думал о себе Игнатьич. А когда он увидел её глаза: в человека всверлились маленькие глазки с тёмным ободком вокруг тёмных, с картечины величиною, зрачков. Они, эти глазки, без век, без ресниц, голые, глядящие со змеиной холодностью, чего-то таили в себе. Он испугался и вспомнил

Как его дед говорил про царь-рыбу, что она если попадётся, её надо отпустить и перекреститься а потом думать о ней и снова искать. Но Игнатьич так не сделал, он захотел поймать эту рыбу, но она оказалась сильнее и сбросила его в воду.

Игнатьич не захотел смириться со смертью и выпрыгнул из воды, зацепившись за борт лодки. Вот тут-то и началось что-то фантастическое. С одной стороны что обычная

Рыба осётр, с другой страшное чудовище.

Он вдруг понял что зря он икон дома не держал, в бога не верил, над дедушкиными рассказами надсмехался. А рыба тем временем ослепшая от удара начала жаться к человеку, и остриём носа уткнулась ему в

Бок. Он вздрогнул, ужаснулся, показалось, рыба крутя жабрами и ртом, сжёвывала его заживо. «он пробовал отодвинуться от неё, но она снова и снова наносила ему удары. Вот и встретились как бы два царя, человек как царь природы и царь-рыба, но человек не в своём царстве, а рыба у себя, значит она и сильнее. И тут встаёт лишь один вопрос, кто больше промучается? И начал он вспоминать свою жизнь, что оказывается он по молодости, натворил дел и остался так и не прощённым. А что может вспомнить эта тварь, а может быть у неё тоже есть семья, её ждут дети. Может быть у неё есть тоже

Дела, нагуливать икру, метать её. Вот тогда то Игнатьич и понял, что рыба это всего лишь «Отвратное и нежное бабье мясо её, сплошь в прослойках свечного, жёлтого жира,

Едва скреплённая хрящами, засунутое в мешок кожи». Из-за неё забылся в человеке человек! И тогда он решил попросить прощение у неё, и крикнул из последних сил «прости». И скоро услышал, как по реке звучал мотор «Вихрь». Рыба от

Накатившейся волны, ожила и уплыла, а Игнатьич сказал: «Иди, рыба иди»! Поживи, сколько можешь! Я про тебя никому не скажу! Как только он это сказал, ему сделалось легче.

Я считаю что это фантастическое произведение учит человека каяться и просить прощенье если он кому то причинил зло или сделал что-то плохое. Но расплачиваться всё равно придётся. И какой бы ты не был сильный, всё равно найдётся ещё сильнее тебя. А человек это не царь природы, а всего лишь маленькая её часть. В этом рассказе реальное и фантастическое тесно связаны, так же как и в жизни. И если мы этого не видим, это не значит, что этого нет. А если ты хочешь сделать кому-то что-то плохое, то надо сначала подумать, чем это всё может обернуться, а потом решать делать это или нет. И лучше этого не делать, а то фантастика превратится в страшную реальность.

Русская деревня в изображении Астафьева предстаёт перед нами как светлый образ Родины. Из воспоминаний взрослого человека о событиях детства выпадает большинство отрицательных моментов, за исключением, быть может, самых резких. Именно поэтому астафьевская деревня так духовно чиста и красива. Этим она и отличается от деревни, изображаемой другими писателями, например Солженициным, у которого деревня, полная противоположность астафьевской, нищая, живущая только одним — только бы прожить, не умереть с голоду, не замёрзнуть зимой, не дать соседу получить то, что мог

Бы получить ты.

Произведения Астафьева потому и находят отклик в душах читателей, что многие также понимают и любят Родину и хотят видеть её всё такой же светлой и чистой, как видит её автор.

Поначалу Астафьев начал писать прозу — в том ее понимании, какое он застал в советской литературе ко времени своего художественного и мировоззренческого становления. Тут нет ни тени укора. Умнее времени не будешь, особенно если позади у тебя сиротское деревенское детство, детский дом, ФЗО, война да голодный быт. Чтение, конечно, тоже было. Читал он всегда много. Позже, в «Зрячем посохе» — благодарной книге о своем лучшем незабвенном учителе А. Н. Макарове — в ответ на укор критика в незнании Чехова Астафьев вспомнит свой мало способствующий систематическому образованию юношеский путь и без досады заметит: «Естественно, что и в чтении я не мог «подбортнуться» к тихому Антону Павловичу, ибо рос на литературе сибиряков: Петра Петрова, Вячеслава Шишкова, Лидии Сейфуллиной, Всеволода Иванова... Бунина открыл для себя лишь в сорок лет, по не зависящим от меня причинам».

Произведение «Последний поклон» написано в форме повести в рассказах. И все-таки это был не сборник рассказов, а единое произведение, так как все его элементы объединены одной темой. Это тема Родины, в том значении, как понимает ее Астафьев. Родина для него — это русская деревня, трудолюбивая, не избалованная достатком; это природа, суровая, необыкновенно красивая — мощный Енисей, тайга, горы. Повествование ведется от первого лица — мальчика Вити Потылицына, сироты, живущего с бабушкой. Отец Вити — гуляка и пьяница, семью бросил. Мать Вити погибла — утонула в Енисее. Жизнь Вити протекала как у всех остальных деревенских мальчиков — помощь старшим по хозяйству, сбор ягод, грибов, рыбалка, игры.

Главная героиня «Поклона» — Витькина бабушка Катерина Петровна — именно потому и станет нашей общей русской бабушкой, что соберет в себе в редкой живой полноте все, что еще осталось в родной земле крепкого, наследного, исконно родного, что мы про себя каким-то чутьем узнаем как свое, будто всем нам светившее, и заранее и навсегда данное.

Ничего писатель в ней не приукрасил, оставил и грозу характера, и ворчливость, и непременное желание все первой узнать и всем в деревне распорядиться (одно слово — Генерал). И бьется, мучается она за детей и внуков, срывается в гнев и слезы, а начнет рассказывать о жизни, и вот оказывается, нет в ней для бабушки никаких невзгод: «Дети родились — радость. Болели дети, она их травками да кореньями спасала, и ни один не по мер — тоже радость... Руку однажды выставила на пашне, сама же и вправила, страда как раз была, хлеб убирали, одной рукой жала и косоручкой не сделалась — это ли не радость?» Это общая черта старых русских женщин, и черта именно христианская, которая при истощении веры так же неотвратимо истощается, и человек все чаще представляет счет судьбе, меряя зло и добро на ненадежных весах «общественного мнения», подсчитывая страдания и ревниво подчеркивая свое милосердие. В «Поклоне» же все еще древне-родное, колыбельное, благодарное жизни и этим все вокруг животворящее.

Надо заметить, что такой образ бабушки не единственный в литературе. Например, встречается он у Горького в «Детстве». Его Акулина Ивановна очень похожа на Катерину Петровну Астафьева.

Но вот в жизни Витьки наступает переломный момент. Его отправляют к отцу и мачехе в город учиться в школе, так как в деревне школы не было. И когда бабушка ушла из повествования, начались новые будни, все потемнело, и явилась в детстве такая жестокая страшная сторона, что художник долго уклонялся от того, чтобы написать вторую часть «Поклона» — грозный оборот своей судьбы, свое неизбежное «в людях». Не случайно последние главы произведения были закончены в 1992 году.

Вторую часть «Поклона» порою корили за жестокость, но подлинно действенна она была не мстительной нотой. Какое мщение? При чем тут оно?

Художник вспоминает свое сиротство, изгнанничество, бездомность, общую отверженность, личность в мире, но не для того, чтобы теперь победительно восторжествовать: что, взяли?— или чтобы вызвать сочувственный вздох, или еще раз припечатать бесчеловечное время. Это все были бы задачи слишком чужие исповедному и любящему астафьевскому дару. А разве маленький, цепкий герой «Поклона» Витька Потылицын что-то расчетливо сознавал?

Он только жил, как умел, и увертывался от смерти, и даже в отдельные минуты умудрялся счастливым быть и красоту не пропустить. И если кто и срывается, то это не Витька Потылицын, а Виктор Петрович Астафьев, который и сейчас, из дали лет и понимания, со смятением спрашивает мир: как могло случиться, что дети оказались поставлены в такие условия существования? Он не себя жалеет, а Витьку, как свое дитя, которое сейчас может защитить только состраданием, только желанием разделить с ним последнюю картошку, последнюю каплю тепла и каждый миг одиночества. И если Витька выбрался тогда, то благодарить надо опять же бабушку Катерину Петровну, которая молилась за него, достигала сердцем его страдания из дальней дали, неслышно для Витьки, но спасительно смягчила его хоть тем, что успела научить прошению и терпению, умению разглядеть в полной мгле даже и малую крупицу добра и держаться этой крупинки, и благодарить за нее.

«Ода русскому огороду» была написана в 70-е годы. Эта повесть создавалась параллельно с «Прощальным поклоном», словно на его полях. Напечатай их вместе, и они будут ревниво оглядываться друг на друга, стесняться похожести ситуаций и близости героев.

Русская деревня в изображении Астафьева предстает перед нами как светлый образ Родины. Из воспоминаний взрослого человека о событиях детства выпадает большинство отрицательных моментов, за исключением, может быть, самых резких. Именно поэтому астафьевская деревня так духовно чиста и красива. Этим она и отличается от деревни, изображаемой другими писателями, например Солженицыным, у которого деревня — полная противоположность астафьевской, нищая, живущая только одним — только бы прожить, не умереть с голоду, не замерзнуть зимой, не дать соседу получить то, что мог бы получить ты. Произведения Астафьева находят отклик в душах читателей, которые понимают и любят Родину и хотят видеть ее все такой же светлой и чистой, какой видел ее автор.

  
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Очерки и сочинения по русской и мировой литературе