Шатин — Эстетика агиографического дискурса в поэме Маяковского «Владимир Ильич Ленин»

Ю. В. Шатин ЭСТЕТИКА АГИОГРАФИЧЕСКОГО ДИСКУРСА В ПОЭМЕ В. В. МАЯКОВСКОГО "ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН" (Дискурс. - Новосибирск, 1996, № 2) В поэтической биографии "Я сам" Маяковский рассказал о детском конфузе, испытанном им на гимнастическом собеседовании. "Священник спросил - что такое "око".

Я ответил: "Три фунта" (так по-грузински). Мне объяснили любезные экзаменаторы, что "око" - это "глаз" по-древнему, церковнославянскому. Из-за этого чуть не провалился. Поэтому возненавидел сразу - всё древнее, всё церковное и всё славянское" (В. В. Маяковский. Полное собрание сочинений: В 13 т. М. , 1955. Т. I, С. 12). У нас нет оснований сомневаться в искренности чувств поэта. Указанная ненависть очевидна: она не только декларируется во многих текстах и обусловливает их пафос - весь образ жизни Маяковского пронизан отрицанием древнего, церковного и славянского. Гораздо интереснее другая сторона вопроса, связанная со структурой и смыслом такого отрицания, выразившимся в языковом поведении поэта. Существуют два вида отрицания. В одном случае оно диктуется полным отказом от мифологии и порождающего её языка, когда разрушенная иерархия ценностей приводит к погружению в тотальный скептицизм, базирующийся на сомнении, что в недрах старой мифологии может быть построена новая, способная конкурировать с предшествующей. Возникшее состояние демифологизации связывается с абсолютной свободой личности и способности её к критике любого мифологического состояния художественного языка. В другом виде отрицания сохраняется старая мифологическая структура, но в её недра вводится новая система ценностей, рассчитанная на освоение её значительной массой людей как нового сакрализованного языка. Естественно, каждая частица такой массы не обязательно является личностью. Целью настоящей статьи является попытка показать, что в поэтике Маяковского господствовал второй тип отрицания, приведший не к скептицизму, но к созданию новой поэтической мифологии. Одно из центральных произведений Маяковского - поэма "Владимир Ильич Ленин" - не вызывала у современников поэта сколько-нибудь сочувствия. Почитатели раннего творчества не обнаружили в ней чего-либо нового по сравнению с поэтикой футуризма, а господствующая тогда рапповская критика нашла поэму зарифмованным пособием по истории партии. Безусловно, ошибались и те и другие. При всей документальности фабулы (вымысел в данном случае был бы грубой бестактностью) поэма "Владимир Ильич Ленин" одухотворена отчётливым пафосом сотворения нового художественного языка и нового мифа. Начиная с самых ранних произведений, Маяковский остро осознал разрыв между мифологической интенцией массового сознания к счастью и словесной неоформленностью этого стремления. "Улица корчится безъязыкая - ей нечем кричать и разговаривать", "а во рту умерших слов разлагаются трупики, только два живут, жирея - "сволочь" и ещё какое-то, кажется - "борщ"; "а улица присела и заорала: "Идёмте жрать!" Необходимость нового дискурсивного ряда для выражения эмоций и желаний улицы с одновременной сакрализацией возникшего дискурса становится главной задачей поэзии Маяковского от начала её до конца. В самых значительных произведениях поэта одновременно совершаются два главных события - освящение изображаемого материала и освящение языковых средств, благодаря которым это изображение становится текстом. Можно смело утверждать, что ни в одном из произведений новой и новейшей литературы такого совмещения не было. Если, например, ода XVIII в. приспосабливала сакральный язык для выражения земных чувств, то роман эпохи реализма склонялся к необходимости говорить о сакральном фамильярным языком (скажем, при описании последних дней старца Зосимы в "Братьях Карамазовых"). Художественный опыт русской литературы XVIII-XIX вв. был во многом избыточен для Маяковского и его друзей-футуристов, потому-то с такой лёгкостью они готовы были сбросить его с парохода современности. Иначе обстояло с древнерусской литературой. Сакральный характер её языка, принципиально не совпадавший с разговорно-бытовым, свободный переход из земного бытия в трансцендентные сферы, чёткая и однозначная система ценностей и - главное - стремление овладеть сразу всем кругом потенциальных читателей или слушателей без различия социальной, возрастной или индивидуальной специфики каждого - не могли не стать для Маяковского неисчерпаемым кладезем, в котором он черпал свои открытия. В этом плане обращение Маяковского к ведущему жанру древнерусской литературы - житию - для создания образа основного героя поэмы вряд ли можно считать случайным. Поэт-бого-борец нигде не говорит о прямом воздействии на поэму самого религиозного жанра древней литературы, но сравнительное изучение дискурсивной структуры жития и поэмы Маяковского подтверждает это красноречивее любых эксп

  
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Очерки и сочинения по русской и мировой литературе