«Сердечная мысль» М. Пришвина

Сейчас говорят о «времени Пришвина», которое наконец наступило. Отошла в прошлое долго державшаяся оценка Пришвина как писателя-географа, «певца природы», сужавшая и искажавшая смысл его творчества. Пришвин «вырастал» по мере все более тонкого читательского опознания в его «образе природы» образа глубокой мысли и направляющей нравственной воли писателя. Это обнаружившееся проникновение пришвинского творчества во многие корневые вопросы существования человека рождалось не только из его многообразного жизненного опыта, его таланта особого всматривания в окружающее — всегда признававшихся за ним, — но и из его глубокой причастности к научной и философской мысли прошлого и настоящего.

...насколько нам известно, Пришвин не знал самого понятия «ноосферы» (творимой человеком «сферы разума»), появившегося в узкой научной печати у Вернадского лишь в конце 40-х годов. Однако с основополагающим трудом знаменитого геохимика «Биосфера» он знакомится вскоре после его выхода в свет в конце 20-х годов. И не просто знакомится, а читает его с таким увлечением, «как в детстве авантюрный роман», обнаруживая в «эмпирическом обобщении» ученого свои собственные прозрения, еще более утверждаясь в чувстве особого «планетного времени», в соприкосновении с которым и рождается его творчество, v

Однако теории Вернадского были для Пришвина одним из этапов опознания в научной мысли близкого себе явления. У истоков планетарно-космической мысли XX века лежит и философское творчество Н. Ф. Федорова. Переписка Горького с Пришвиным 20-х годов свидетельствует о прямом знаний этого творчества Пришвиным. В письме от 17 октября 1926 года Горький отмечает, что пришвинское высказывание из книги «Башмаки» о женщине заставило его вспомнить о Федорове. Тут же Горький выражает и свое отношение к нему: «Интереснейший старик. Мне у него ценна и близка проповедь «активного» отношения к жизни». Из ответа Пришвина от конца октября того же года узнаем, что он «Федоровым... увлекался», но позднее некоторые черты аскетического облика Федорова, почерпнутые им, — заметим кстати, — из недобросовестных, не соответствующих истине рассказов, привели его к некоторому «охлаждению». Вместе с тем, пишет Пришвин, до сих пор «переживаю в себе его идею воскрешения отцов. Я знаю мысль его и о женщине и до сих пор ею волнуюсь. Я подсунул ее (бессознательно) в «Башмаках».

Такой будущий «царь природы» у Пришвина имеет еще одно название «Всечеловек» (или «Весьчеловек»), В нем больше выражен идеальный, конечный результат развития человека, и не просто человека, а коллективного сборного существа всего человечества. «Чувство мирового единства человека» («Генезис и логика»)— то основное чувство, которое — понимает Пришвин — надо взращивать и без которого «общее дело» невозможно. У Федорова оно называется «родственность», а «вопрос о восстановлении родства» был первым собственно авторским названием его учения; исследование же причин неродственности и поиски средств к ее преодолению должны были стать, по мысли Федорова, основной задачей всех научных и нравственных усилий людей («всенаучный музей»).

Одна из самых личных тем пришвинского раздумья — тема искусства — вырастает из его общефилософских убеждений. Тонко развиваемые им интуиции смысла искусства также близки к федоровскому видению. «Настоящее искусство диктуется внутренним глубоким поведением, и это поведение состоит в устремленности человека к бессмертию» («Полет в бессмертие»). Искусство вырастает из потребности воскресить бывшее, остановить, «обессмертить» мгновение утекающей в смерть жизни. «Наибольшая тайна в творчестве— это самовоскрешение в завершенности формы» («Незабудки»).

Дневники Пришвина — яркое свидетельство того, как он постоянно тренировал в. себе способность переключения всех своих душевных движений «от разрушительного на созидательное», способность видеть в событиях и людях прежде всего их благую сторону, тем самым укрепляя в себе и окружающих начатки добра. Недаром А. А. Ухтомский, выдающийся физиолог, автор учения о доминанте как главном принципе психической деятельности человека, образующей стереотипы его поведения и отношения кмиру, нашел в Пришвине «неожиданного единомышленника» , который поразил его еще в 20-х годах «совпадением» со своими «самыми затаенными мыслями». «Совпадение» это заключалось в растворении всего своего и в сосредоточении всего своего на другом (на встречной реальности, встречном человеке)». В самовоспитании человека на новую психологическую установку по отношению к другому человеку как «живому лицу», «никогда не повторимому, никем не заменимому», в переключении безразличной или агрессивной доминанты на любовную Ухтомский видел начало «коперниканско-го» переворота в человеческом поведении, ведущего к постепенному нравственному возрастанию общества. И когда Ухтомский, как ученый, пишет о необходимости «рекомендовать опыты Пришвина на этом пути», то ясно, что он видит в них проявление практических результатов огромной нравственной работы. «Дурное заранее видит в других дурное и этим самым провоцирует в них в самом деле дурное, роняет их до себя; так мы заражаем друг друга дурным и преграждаем сами себе дорогу к тому, чтобы вырасти до того прекрасного, что в действительности может скрываться в другом. Заражение дурным идет само собою очень легко. Заражение хорошим возможно лишь трудом и работой над собой, когда мы активно не даем себе - видеть в других дурное и обращаем внимание только на хорошее».

Федоров не раз повторял, что «истина только путь к благу» (к правде): то, что есть, совершенное познание бытия — путь к тому, что должно быть, К должному бытию, преображению данного по законам высшего идеала, доступного человеку. Искусство, берущее сврим ориентиром правду в таком ее понимании, служит задаче опознания высшего идеала и подготовки к его воплощению в реальность. Поэтому Пришвин, определяя, с одной стороны, реализм как «путь к правде: искусство на пути к правде», а с другой — усматривая в русской литературе прежде всего ее нравственную, идеально должную направленность «к осуществлению правды», приходит к такому «уравнению»: «Реализм— это, вернее всего, русская школа, тождественная с общим устремлением нашей морали в ее движении к правде» («Незабудки»)... (Волга. 1980. № 3).

  
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Очерки и сочинения по русской и мировой литературе