Шатин — Исторический нарратив и мифология XX столетия

Ю. В. Шатин ИСТОРИЧЕСКИЙ НАРРАТИВ И МИФОЛОГИЯ XX СТОЛЕТИЯ (Критика и семиотика. - Вып. 5. - Новосибирск, 2002. - С. 100-108) Вполне вероятно, что историки будущего, обратившись к мышлению ХХ века, удивятся прежде всего двум обстоятельствам. Первое из них связано с тем, что несмотря на громадные достижения естественных наук и технических изобретений, обыденное мышление сохранило все признаки, присущие носителям архаических мифов, наполнив их новыми тематизмами. Однако не менее удивительно и другое: именно в ХХ столетии обыденное мышление подверглось беспрецедентной критике со стороны семиотики, причём главной мишенью такой критики стала сама система мифологических представлений, широко функционирующих в обществе. Цель такой критики осознавалась и отчетливо формулировалась семиологией, ведь "разоблачение, совершаемое мифологом, является политическим актом; утверждая идею ответственности языка, он тем самым постулирует его свободу" . Указанное противоречие, бесспорно, повысило социальный статус семиотики как пространства языковой свободы, конструируемой в пику мифологическому мышлению. Вместе с тем оно коренным образом пересмотрело значение исторического нарратива, который потерял роль истины в последней инстанции и сам оказался объектом критической рефлексии со стороны специалистов. "В своей традиционной форме история есть превращение памятника в документ. <... > Современная же история - это механизм, преобразующий документ в памятник" . Метаморфоза, проделанная семиотикой с историческим нарративом, понизила его значение как достоверного источника фактов, но одновременно прочно связала с искусством повествования в широком смысле, сделав объектом поэтики и риторики. Сочувственно излагая основные положения работы Х. Уайта "Metahistory: The Historical Imagination in XIXth-Century Europe" (L., 1973) и её теоретического введения с характерным названием "Поэтика истории", П. Рикер пишет: "первое ощущение "поэтики" исторического дискурса состоит в том, что вымысел и история принадлежат - под углом зрения нарративной структуры - к одному и тому же классу. Допущение второе: сближение истории и вымысла влечет за собой и другое сближение - между историей и литературой. Это нарушение привычных классификаций требует, чтобы была принята всерьёз характеристика истории как писания. "Писание истории"... не есть нечто внешнее по отношению к концепции истории и историческому произведению; оно не является вторичной операцией, которая связана только с риторикой коммуникации и которую можно было бы игнорировать как нечто принадлежащее лишь к сфере литературного оформления. Оно конструктивно для исторического способа понимания. История по сути своей - это историо-графия, или выражаясь в откровенно провоцирующем стиле, - артефакт литературы (a literary artifact)" . В то же самое время для исторического нарратива сохраняет силу определение Аристотеля, разводящее историю и литературу. Историк и поэт "различаются тем, что первый говорит о действительно случившемся, а второй - о том, что могло бы случиться" . Таким образом, ничто не мешает историческому нарративу притворяться системой фактов, являясь по сути системой значимостей и функционировать в обыденном сознании как миф. "Всякая семиологическая система есть система значимостей, но потребитель мифа принимает значение за систему фактов: миф воспринимается как система фактов, будучи на самом деле семиологической системой" . Всякий раз, когда мы говорим о мифологии ХХ столетия, открывается соблазнительная возможность полностью отождествить мифы новейшего времени с архаическими мифами. Однако такое отождествление чревато сокрытием важнейших отличий. Совпадая по глубинной структуре, современные мифы отличаются от архаических как по своему генезису, так и различной прагматикой. Как известно, архаические мифы возникли стихийно, чего нельзя сказать о новейших мифах. "Двадцатый век породил "технику" мифологического мышления, не имеющую аналогов в истории. С этого момента мифы стали изобретаться и производиться в том же самом смысле и теми же самыми методами, как изобретаются и производятся пулеметы и боевые самолеты. Использовались мифы с той же целью, что и боевая техника, - для ведения внутренней и внешней войны. Вот ещё одно невиданное в прошлом явление - явление, изменившее весь облик политической жизни нашего времени" . Мифы новейшего времени - это мифы с новейшей прагматикой, отчетливо ориентированной на определенную группу, партию людей в противовес другой группе. Мифология ХХ века орга
ническим образом перерастает в идеологию, в тот время как исторический нарратив - средство обслуживания идеологии, превращающее фабулу (story) различных событий в завершенный мифологический сюжет (plot). Отталкиваясь от специфики современного мифа, как она сформулирована семиотикой, можно рассмотреть несколько исторических нарративов, определивших историографию бывшего СССР как своеобразный артефакт литературы. При всём разнообразии сюжетов советский исторический нарратив имел ряд особенностей, отличающих его от других исторических нарративов. Среди этих особенностей три наиболее заметны при непредвзятом подходе: а) перманентная дискурсивная война с классическим историческим нарративом ("буржуазная историография"); б) повышенная аксиологичность: оценка событий превалирует над их связным изложением; в) редукционизм: отбор фактов осуществляется исключительно по мере их значимости для семиологической системы, благодаря чему удельный вес каждого факта возрастает, причем сам факт становится своего рода примером, образцом; с другой стороны, факт ослабляет аргументацию, превращая текст в мифологическое образование. С известной долей уверенности можно утверждать, что благодаря трём названным особенностям нарратив, свойственный советской историографии, достаточно быстро эволюционирует от артефакта литературы к мифологической структуре. Проявление такого движения можно достаточно четко обнаружить в нескольких значимых параметрах. Исторический нарратив и проблема имени. Как мы знаем, "имена в мифологии обозначают наиболее существенную часть мифологической системы. Специфика мифологических текстов такова, что мифы без имён практически не существуют" . В этом плане исторический нарратив советской историографии проделывает над именем три основных процедуры: изобретает имя несуществующего лица, устраняет имя путём поглощения денотата коннотатом, и, наконец, табуирует его. В 1956 г. вышла книга "Материалы по истории воздухоплавания и авиации в СССР". В разделе "Воздухоплавание и авиация в России до 1907 г." рассказывалась история о Крякутном, который якобы первый в мире совершил путешествие на воздушном шаре, доказав таким образом русский приоритет в области воздухоплавания. Между тем, специалистам хорошо известен механизм создания этого несуществующего персонажа. Как свидетельствует Д. С. Лихачёв, в тексте "1731 года в Рязани при воеводе подъячий нерехтец Крякутной Фурвин сделал мячь большой, надул дымом поганым и вонючим" "путём фотографических исследований удалось установить, что слово "нерехтец" написано поверх слова "немец", а фамилия "Крякутной" покрывает слово "крещеной", что же касается фамилии "Фурвин", то она исправлена из первоначальной - "Фурцель" . Несмотря на протесты специалистов, Крякутной продолжал триумфальное шествие по страницам научной и научно-популярной литературы вплоть до последнего десятилетия ХХ столетия. Не менее важным свойством исторического нарратива в ХХ столетии становится повышенная коннотативность имени. Следует иметь в виду, что коннотации подвергается любое имя, попавшее в поле нарратива историографа, что само по себе резко мифологизирует рассказываемую историю, однако по мере сокращения временной дистанции коннотативность возрастает. Можно сказать, что чем ближе историк находится к описываемому событию, тем более расплывчатым становится денотат, всё более опутываемой сеткой коннотативных значений. Усиление коннотации имени по мере хронологического движения от прошлого к настоящему можно наблюдать в пределах одного и того же текста. Показательный образец такого нарратива являет собой Краткий курс "Истории Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков)" (1938). Если в первой части нарратива коннотации подвергаются в основном антипартийные группировки и течения, то по мере приближения повествования к финалу в большей степени начинают коннотироваться имена. На последних страницах курса имена практически поглощаются коннотатами. "Эти белогвардейские пигмеи, силу которых можно было бы приравнять всего лишь силе ничтожной козявки, видимо считали себя - для потехи - хозяевами страны и воображали, что они в самом деле могут раздавать и продавать на сторону Украину, Белоруссию, Приморье. Эти белогвардейские козявки забыли, что хозяином Советской страны является Советский народ, а господа рыковы, бухарины, зиновьевы, каменевы являются всего лишь - временно состоящими на службе у государства, которое в любую минуту может выкинуть их из своих канцелярий, как н

  
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Очерки и сочинения по русской и мировой литературе