Гэрко Лео Один из нас

Один из нас Перевод Д. Иванова Опубликовано в журнале: "Иностранная литература" 2000, №7 Любой приклеенный к Конраду ярлык: реалист-романтик; авантюрист елизаветинской эпохи, по воле случая заброшенный в наше время; puissant reveur, как выразился о нем один критик; честолюбивый рассказчик, которому лучше всего удается описание мужественных сердец и простых натур; английский гений польского происхождения; экзотический автор, питающий особое пристрастие к реалистической детали, - ни в коей мере не исчерпывает его как писателя и лишь свидетельствует о неоднозначности, присущей и его творчеству, и его мировоззрению, и его человеческой судьбе, на которую наложила отпечаток утонченная сложность и противоречивость его натуры. Неслучайно те, с кем ему доводилось близко общаться, воспринимали его совсем по-разному. Жена, несомненно считавшая Конрада гением, одновременно видела в нем трудного, неуравновешенного, хрупкого ребенка, которого надо оберегать от жизни, - странный взгляд на человека, который поднялся на капитанский мостик благодаря привычке к выматывающему морскому труду и всю жизнь гордился своим матросским умением тщательно делать любую ручную работу! Его опекуну - дяде по материнской линии Тадеушу Бобровскому - душа осиротевшего в одиннадцать лет племянника представлялась полем битвы, где инстинктивная тяга к порядку, унаследованная от матери, боролась за господство с разрушительными импульсами, доставшимися от отца. Эдвард Гарнет - первый читатель Конрада, литературный наперсник, критик и товарищ по ремеслу, рекомендовавший к публикации “Каприз Олмейера”, который стал литературным дебютом писателя, - видел в нем мученика пера, который трогательно благодарит друга за добрые слова, никогда не веря им до конца. Неуверенность в собственном таланте, сомнения в своей способности справиться с трудностями писательской техники и стиля, постоянное нервное напряжение, вызванное погружением в непривычный образ жизни и новый язык, - вот главные темы конрадовских посланий к Гарнету. Но за всем этим нетрудно разглядеть недюжинную личность, сознающую свою ответственность, разрабатывающую собственную эстетику и упрямо прокладывающую новые пути в искусстве. Форд Мэдокс Форд, в соавторстве с которым Конрад написал два ранних романа - “Наследники” и “Романтика”, - смотрел на этого поляка и моряка торгового флота, превратившегося в английского писателя, как на редкостный, не поддающийся классификации человеческий экземпляр. Сам Форд в пору их тесного общения был самоуверенным молодым человеком, который с жизнерадостным высокомерием покровительствовал старшему товарищу, недвусмысленно давая понять, что оказывает ему двойную услугу, посвящая и в тонкости английского языка, и в тайны ремесла. Но при всей самовлюбленности Форду достало проницательности оценить Конрада по достоинству: “Если вам удавалось завладеть его вниманием, - писал Форд, - он вставлял в правый глаз монокль и начинал внимательнейшим образом всматриваться в ваше лицо, будто часовщик, изучающий часовой механизм”. Для молодого Ричарда Кёрла, дружившего с Конрадом в последние годы его жизни, тот был просто и безо всяких оговорок великим человеком; склонный к идеализации восторженный ученик, с восхищением взиравший на знаменитого писателя, особенно ценил в нем сердечного человека и заботливого друга. Совсем другого взгляда на Конрада придерживался Э. М. Форстер, лидер литературной группы “Блумсбери”, которому он запомнился строгим, сухим, замкнутым аристократом, никого не допускающим в свой внутренний мир дальше передней, да и то с соблюдением всех положенных в таких случаях формальностей. Все мы, разумеется, оцениваем других через себя, и вышеприведенные характеристики говорят о людях, состоявших в тесном знакомстве с Конрадом, не меньше, чем о нем самом. Тем не менее все они правы, и перечисленные качества существовали на самом деле. Он был сердечен и открыт и в то же время высокомерен и замкнут; доходившая до самоуничижения скромность часто бывала маской, скрывавшей самоуверенность, а вызванная тяжелой болезнью раздражительность (он с тридцати трех лет страдал подагрой) никогда не прорывалась сквозь броню привитой ему с детства старомодной учтивости и обходительности, в которых он был воспитан. Поляк и англичанин, патриот и противник патриотизма, сторонник империи и враг колониализма и, наконец, человек-амфибия, половину своей взрослой жизни проведший на море, а половину - на суше, счита

  
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Очерки и сочинения по русской и мировой литературе